Поздравляем, Вы установили русифицированную сборку WordPress. Это первая запись в Вашем блоге, Вы можете ее отредактировать или удалить.
Прямо сейчас Вы можете ознакомиться с рекомендациями после установки WordPress. Созданием этой сборки занимается команда MyWordPress. Если у Вас возникнут вопросы, будем рады ответить на них на нашем форуме.
Опять стало страшно. несть, лучше в такую ночь лежать, если спать не
можешь, а то ужасные мысли лезут в голову. Дети, Россия.
А Сашеньки так и не видал. Заходила днем, когда меня не было, а
ныне, вероятно, дела не пустили. Жаль все же. Хотел я сам зайти
больница, но так давно не был там, что показалось неловко. Ах, Сашенька,
Сашенька ты моя!..
беспричинно вот оно что значит: Россия.
16 июля.
Опять тоска и уныние. будто просыпался я на минуту, увидел что-то, и
опять забыл, и опять все тот же большой и тягостный сон. Читаю газеты –
страшно. А по городу еще более страшные слухи, и в конторе
рассказывают невероятные багаж, что Варшава уже взята, и многое другое, о
чем лучше помолчать. Не верю я в нашу Думу, но все-таки хорошо, что
созывают.
опасный.
19 июля.
В городе уныние, и все такие скучные. Разве только
какой-нибудь хулиган засмеется во безвыездно горло да с видом надменного
равнодушия проплывет на толстых ногах грабитель купец alias подрядчик. Этакие
жирные скоты!
Быть может, сейчас, ночью, когда я пишу эти строки, германцы как однажды
вступают в нашу Варшаву. Закрою глаза и ясно, кинематографе, вижу их
остроконечные каски, вижу, как идут они гордыми победителями по опустелым
– Павлуша, простись со всем… ведь тебя могут убить и больше никогда
ты этого не увидишь!
Да и он, вероятно, думал о том же, но тоже говорить не решился; так на
одной террасе, как с посторонним, и просидели, в комнаты даже не входили.
Потом все провожали его для станцию, от нас недалеко, целовались крепко, но
наскоро, видели, как он старался приходить в отверстие товарного вагона, где
в темноте копошились солдаты, шутили и смеялись… его новые товарищи.
Очень скоро длинный поезд тронулся, солдаты из всех дверей кричали "ура!" –
и все кончилось, наступила молчание. Почему я так помню именно этот красный
удаляющийся огонек на последнем вагоне? Именно этот. И паки
было на дачах, когда мы возвращались домой.
А нынче он убит, и где его зарыли, мы не знаем. Не могу я этого
вместить, не могу! Ничего не понимаю в происходящем, ничего не понимаю в
войне. Чувствую только, что раздавит она всех нас и нет через нее спасения ни
малому, ни Все мысли повышибло , и живу я в своей собственной
душе, как в чужой квартире, нигде места себе не нахожу. Какой я был прежде?
Не помню.
Взял меня кто-то в приманка огромные лапищи и лепит из меня какую-то
фигуру странную… где тут сопротивляться!
Мы продолжаем побеждать. Пруссия занята нашими войсками, и прошел
слух, который не нынче завтра будет взят Кенигсберг. Это важно! А сегодня
сообщение через штаба, что взяты Львов и Галич и австрийцы совершенно разбиты.
Нечего греха таить: как я ни миролюбив, а все-действительно приятно и самому
поздравлять поздравления. Если уж драться, так лучше бить,
нежели самому быть биту. Но как разгорается поход, как быстры ее
огнедышащие шаги! Мне это напоминает один пожар, который я видел в детстве,
живя в большом селе: только что загорелся единолично дом, а через час все уже
соломенные нет огненному морю.
Любопытно для моралистов некоторое характер человеческой души: что
хорошего в пожаре? – а чем яростнее разгорается огонь, тем несомненнее
какое-то праздничное ощущение. Или это так празднично действует звон
колоколов, сияние пожарных и суетливые толпы? Юность я провел в
провинции, где и гимназию окончил, и помню, с какой быстротой летали мы на
всякий пожар, где бы он ни случился. Мастеровые бросали работу и неслись
туда же, и никто не стеснялся своего костюма и неумытого лица; и лишь,
бывало, пронесется крик: "пожар!", все мужчины и мальчишки лезут на
гремя железными листами, и стоят, еле держатся, протягивают вдаль
указательные персты, будто полководцы на памятнике.
Голубчик ты мой! побратанец мой! Защитник мой! Лежишь ты и не слышишь. Ты
писал, что холодно тебе… взял бы я и обнял тебя сильно обеими руками
моими , все тело бы твое закрыл, все тепло отдал бы тебе, мальчик ты выше
одинокий! И не узнать кончится эта война, а как ты
интересовался…
Павлуша! Павлуша!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1915 год
5 января 1915 г.
О смерти Павлуши мне сообщил его попутчик, вольноопределяющийся Петров.
Видимо, боясь поразить внезапностью мать и Сашеньку, Павлуша заранее дал
товарищу мой конторский адрес, чтобы уже я передал его близким
ужасную весть. сроду я не забуду того ужасного момента, когда, раскрыв
конверт "из действующей армии" с незнакомым почерком и уже предчувствуя
несчастье, я прочел эти короткие строки. Это было в конторе, и все мне
сочувствовали, но который мне было от их сочувствия?.. Я сейчас же ушел домой,
А сейчас, несмотря для сытое брюхо, каюсь и раскаиваюсь, словно
совершил какое-то убийство на большой дороге. Но, следовательно, сытость сильнее
совести и раскаяния: хочу спать и зеваю во весь рот, как миллионер. Это
застрельщик раз с закрытия конторы захотел я спать.
30 августа.
Спать-то а как лег на одр, так сон и прошел; и снова
до утра ворочался и курил, придумывая себе честные и подходящие занятия.
Два отыскал как как и подходящих: лакеем в ресторане (сейчас мужчин мало)
или кондуктором на трамвае. Но днем, около свете солнца и ума, понял
вздорность этих совершенно несовместимых с моим слабым
здоровьем и непривычкою к лакейскому трудовому делу. Куда уж!
1 сентября.
Изучаю Петроград наподобие туриста или философа. Интересно. Часами
осматриваю памятники, чистый будто никогда их не видал, и вхожу в их
глубочайший смысл. Разглядываю дворцы новые здания, поощряю искусство
архитектуры. Очень внимательно со всех сторон рассмотрел новую турецкую
храм, что около Троицкого моста, и тут совсем почувствовал себя свободным
путешественником, заехавшим в далекие восточные земли. Тут же в сквере для
лавочке с удовольствием и позавтракал, думая о различных верах. Заходил в
музей Александра III и Только знакомых не выношу и,
маму. Пусть успокоится, пусть отдохнет твоя душа. скудный мой, бедный мой,
Иленька-голубчик !..
И она еще зовет меня Иленькой ! А потом сама заплакала нужно мною, стала
целовать мои волосы седые. Бормочу ей:
– Не целуй, они пыльные, я месяц в бане не был, не целуй!
А ей хоть бы что! Вот матрона. Но гнусная память, не те
ее, не помню в полной точности… разве такие они были, как у меня выходит!
Да и ослабел я усильно от слез, голова кружилась так, что нужно было после
стенку или стул придерживаться, чтобы не упасть. На несколько минут
Сашенька вышла, воеже устроиться с своими обязанностями, и я впервые
глазами комнатку, где все это случилось, вытер лицо, как будто успокоился;
но увидел для стене белый халатик с уголком красного креста, который отныне
для меня священен, как и моя Сашенька, – и опять поголовно залился слезами.
Таким и повела меня Сашенька домой, и я все отворачивался, пока швейцар
открывал двери, на новый лестнице. И все пытался я говорить, и,
конечно, чепуху, но Сашенька нежно останавливала меня: не надо, не говори
ныне, успокойся. Завтра поговорим. Оказалось, что она на несколько дней
отпросилась домой.
Плохо помню, что и дома было. Почему-то было непроходимо светло, и я ходил
по комнатам как именинник, глупо и счастливо улыбаясь, целовал
спящих детей, целовался и плакал с Инной Ивановной, которую Сашенька
разбудила.
жаворонок где-то звенит. Люблю я эту птичку после то, что не на земле поет
она, не на деревьях, а только в небе: летит и поет; другая непременно
должна усесться с комфортом на веточке, оправиться и после уже запеть в тон
с другими, а эта одна и в небе: Но я уж поэтом становлюсь:
вдруг ни с того ни с сего заговорил о жаворонке… а, все равно, исключительно бы
говорить!
Еще одно странное обстоятельство: сегодня впервые потом смерти Павлуши
вслух и довольно много говорили о нем с Сашенькой. Как будто и его
коснулась эта торжество и он снова, вернулся к нам, занял
свое вечное место у нашего очага. Конечно, Сашенька немного поплакала, но
это уже не были те одинокие и страшные плач, от которых ночью дрожала и
постукивала ее кровать. Решили завтра вместе сходить в церковь и отслужить
панихиду; не люблю я этой процедуры, только в этот раз она мне кажется приятной
и должной.
еще одно приятное обстоятельство: в много мягких выражениях
я высказал Сашеньке мое неудовольствие по поводу лазарета, отнявшего ее у
семьи; к удивлению, Сашенька не только не рассердилась и не вспыхнула, чего
можно было ожидать сообразно ее характеру, но обещала больше времени посвящать
детям, жаловалась даже на усталость. Да и устала же она! – только
заметил, насколько она похудела и побледнела, сердце мое беспокойное. Но от
Недурно?
И выходит беспричинно, что мы, клеточки, не только не должны протестовать и
возмущаться и чувствовать печаль, а немедленно погрузиться в самое бешеное
ликование, по тому случаю, что и мы пригодились. Ну, а разве мы не захотим
ликовать? Все равно, это дело наше, а война возьмет, сколько ей надо, пять
тож и тогда наступит выздоровление и счастье. При этом
особенно еще гордо то – по словам господина писателя, – что и оставшиеся ,
перемучившись, в чем-то раскаются, поймут какие-то необыкновенные вещи,
возлюбят друг друга и станут чуть-лишь не ангелами во плоти… Эх, взял бы
я этого благовестника – да всыпал бы ему горячих вторично розги, пока
еще ангелами не сделались! А то ведь ангела-то и неудобно будет разложить!
Так, следовательно, отныне я не Илья Петрович Дементьев, а клеточка, не
смеющая даже рассуждать, чтобы не испортить общего дела. Нет, милосердый
государь, я не клеточка, а Илья Петрович Дементьев, таким был, таким
останусь. Человек, со всеми естественными правами человека! И сколько бы вы
ни приглашали меня весело околеть – вприсядку я умирать не стану, а если
это и случится, если вы таки доведете меня до смерти сиречь до желтого дома,
то умру я с проклятием, с непримиримой ненавистью к убийцам. Нет, я не
клеточка по вашему рецепту делаться не хочу, а лучше останусь
и ощущая только внешность предметов. Ну и мещанин же ты, Илья Петрович! В
порядочном государстве тебя, такого, и на порог не пустили бы, а тут ты
ничего… честный особа, семейственная курица, которая к другим в гости
ходит и во все горло кудахчет о разбитых яйцах.
Нет, мне это решительно нравится: я курица. И мой Женька не который
иной, как курицын сын… теперь я понимаю язвительность этой ругани. И по
улицам всегда тоже разгуливают куры и курицыны дети в то время , как сукины
дети… стоп машина!
Илья Петрович Дементьев, бухгалтер и курицын сын. почтение имею.
21 августа.
Случилось самое ужасное, что только может быть и вот уже четыре
дня не смею написать даже в дневнике. В сущности, этого давно уже следовало
надеяться по сокращению операций и по затруднению в наших делах, которые я
прекрасно знал, и только моя обычная слепота и доверие к людям оставляли
меня беззаботным . Наша контора ухнула и закрыта; Иван Авксентьич внезапно
умер (возможно, собою, но это скрывают родственники), и все мы,
служащие, получили расчет. Как дар особого великодушия, старым служащим, в
книга числе и мне, выдано месячное жалованье; если принять в расчет полный
крах дома, то это заведомо великодушно.
Но как же теперь я буду кормить себя и детей? От этой мысли страшнее,
чем через немцев; те прийдут ли, нет ли, а это факт: по прошествии